canis_australis

Нафаня и важное

Столько всего проходит мимо.  Я уехала за пробки. Купила продуктов раньше чем нужно было бы. Как будто это поможет. Чтобы помогло ведь надо знать, чему помочь. Моя гнедая лошадка с толстыми смешными губами балуется, поднимает ноги. Моя девочка с желтыми, правда, нет, разными волосами, говорит низким бархатным голосом. Что мне в этом? Мы уходим, мы разочаровываемся, мы отказываемся. Устаем, опускаем руки, опустошаемся. А кто-то впадает в кому, но морщится от прикосновения медработника. 

Помню зиму сколько то лет назад. Мы откапывали машину из под снега. И ставили бокалы с шампанским на крышу в 12 ночи. И пчелиные ульи, и тени от деревьев на медовом снегу и классный диван. Спать между подушками трое суток. Я не устала, я просто полежу пять минут. И Нафаня делал мне плов. И не будил. Раньше так просто было влюбиться. Может, способность влюбляться исчезает вместе с тимусом? Или это какая-то жизненная энергия. Или вот это все вдруг исчезает в тридцать лет и тебе приходится уже самому. Но как, если ты совершенно не готов? Одна знакомая девочка называет это инфантильностью. Девочке правда скоро сорок, но она выглядит совершенно как подросток. И вот Нафаня. Он сейчас в коме. Мои предательские мысли говорят мне, что я ему завидую. Моя инфантильность отказывается принимать эту жизнь. И нести за нее ответственность. Но я не мешаю этому обществу. И в целом я мирно с ним существую. Родители ездят к нему каждый день. Я хочу начать заново. Это плохо?.. Ира не верит в реинкарнацию и сансару. И в гороскопы. Верит в Дарвина, хоть он и не нашел звена между обезьяной и человеком. И в генетику, хотя так и не может объяснить, как наследуется память. Да и кости динозавров не находят. Будто их никогда не было, а ведь это должны быть пласты костей. В пять метров слоя. Костей. Все млекопитающие вымершие на одном континенте за какие-то несколько месяцев. Где кости мать вашу? Так вот Ира. Мой странный свет, на который я все еще завороженная иду. Мне с ним плохо. Но он меня греет. А Нафаня уже вышел из комы и лежит привязанный к кровати, потому как первым делом, подключенный ко всем аппаратам жизнеобеспечения, с десятком трубочек в теле, первым делом попытался смотаться из реанимации сам.  Нафаня лежит и улыбается глазами. И показывает фигу. 

 Я приезжаю к Диминым родителям, Инна называет их папой и мамой. И приводит им Багирян. Подходит комок к горлу, я беру и выкидываю его. Говорю — мне не важно. И комок чуть вырастает. Я уже не могу его осознать. Он мешает мне говорить и чувствовать. Как только я позволяю себе что-то хотеть или о чем-то жалеть, признавая ценность или боль этого, комок, как какая-то дурная сила, закрывает эту рану, успокаивая сознание. Но выходит только хуже. Так бы она поболела, воспалилась, заживала бы долго. Но тут она медленно топит мое сознание в зыбучих песках комка. Я всю жизнь говорила, что я не устала, посплю пять минут, и засыпала на три дня. Я говорила, что мне не больно, и задыхалась от истерики, которую не могла допустить. Как и сейчас. Я чувствую себя лишней. Всему чужой. Неправильной. Неспособной к состраданию. Но сострадающей всему. Я не умею управлять этими 24 часами. И тем важным, что на самом деле важно. 

И да, про Новый Год. Шли бы они эти елки, эти шарики, дурацкие конфеты которые надо дарить, дурацкие традиции. И пожелания. Шло бы оно все. У нас тут потоп внутри. А вы мне про детей в Африке. Жалко детей, конечно. Но я тону, и возможно кричу, чтобы мне помог кто-то. Но находятся те, которые снимают это все на видеокамеру. И радуются своим елкам в квартирах. Я не могу примирить два мира. Этих елок и собственного потопа. Поэтому я не могу этому радоваться. 

Но мир при этом невозможно красивый
Фро фро
Таксы. Просто Таксы.
Обожаю эти цветовые переходы...


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic