canis_australis (canis_australis) wrote,
canis_australis
canis_australis

Про бабочек

Почему прошлое - это больно? Вот начинает она со мной о прошлом. Как будто кто то в тебе поднимает старый пень. Такой, плоский и тяжелый. Летом, после дождей. Там еще жучки, червячки, какая то белая страшная мелкая хрень. У меня кстати есть конь, которого я зову хреновиной. С недавних пор их двое. И нет, это не Фро. Так вот о пне. И о ней. Сначала поднимаешь, и тебе забавно - что там. Ты уже и забыл. А потом это все начинает шевелиться. Кто это был тогда маленький и в платьице, бегал босиком по траве, строил смущенные глазки мальчикам. Просиживал загорелой попой лакировку ивового ствола над прудом. Боялся плавать. Ходил по загадочным лесам с огромным дедом в огромных сапогах и все время боялся не успеть. За дедом с или собрать грибов, или еще чего. Кто это был тем маленьким в чужих домах, пахнущих сыростью, с иконами и скатертями. Наблюдая завистливо за красными яблоками за пыльным окном. Кто это был, сидящий на пыльной скамейке, среди кур, старых людей, чьих-то садов. Кто шлепал плоскими ступнями об асфальтовые квадратные плиты, ведущие к нижнему сараю. Кто смотрел на удочки и ведра в паутине и боялся оврага под туалетом. Кто нюхал соленую, засушенную дедом или дядей рыбу, и играл в шалаши, прячась в помидорном парнике. Кто собирал землянику, тайком сьедая большую часть? Кто, где это существо во мне, где ее оболочка, тень, голос, желтое платье, песок в волосах. Кто садился с мамой в электрички и рыдал, что не ему досталась конфета, а сестре. Где этот человек??? Он не я. Она не я. Неужели каждый вот так вот за свою жизнь теряет в себе себя. Оп, это больно, забыли. Щелк - другой челлвек, все снова. Пять лет - оп, черт, очень больно, забыли. Еще один человек. Сколько их во мне. Моя сестра говорит, что рыдала, когда умерла мама. Это было 7 лет назад. Пойдём со мной туда, пожалуйста? Окей, ты приглашен, ты зритель. Смотри:

Весна во всей её мерзости холодного воздуха, мокрых ботинок и замерзших пальцев. Метро, возле которого Монетный двор. Там больница. Я не помню этого метро, хотя часто езжу мимо. Там еще дом - корабль. Самый длинный и нелепый дом во всей Москве. Выходить из метро по длинным подземным переходам и не спутать поворот. Дальше какие-то трамваи. Кпп с охранником, серые безликие корпуса, находить твой. В смысле ее. С какого-то хрена выделять из всех одинаковых крыш свою, униженно родную. Кривые ступеньки, тщедушный охранник, в присутствии которого только и можно общаться. Я никогда не могла приехать в приёмное время. Поэтому охранник делал исключение, и поэтому всегда все торопились. И поэтому я не говорила с врачом. Только уже после смерти. Всего каких то три недели. Я не помню сколько раз я к ней ездила. Последняя встреча была обычной, жалкой, нелепой. А дальше - выбор одежды в которой нужно хоронить. Подступающее к горлу чувство тоски, но с примесью чего то еще. Тоска она ведь тихая. А тут поступало. Но что это, я не могу назвать. Я либо тихо выла, либо абсолютно не могла ничего почувствлвать. Очень было странно выбирать одежду. На рынке перед метро. Там ведь специальный рынок был для таких как я. Сначала мы ходим мимо и не замечаем одежду. С разрезом на спине, чтобы удобно было надевать на мертвое тело. А потом бац - и тебе вдруг она нужна. И туо вот же он, рынок, ты мимо него столько раз... А он ждал тебя. Белые кружавчики, этот чертов крест, лик Христа, нелепица. Но других не бывает. Потом разговор с врачом. Потом уладить все документы, получить какие то справки, ссоры с псевднаучхрензнаетчем, который ушел на обед. Мы с братом пришли за бумажкой, без которой мы не можем хоронить. А у них обед и запах супа на весь коридор. Я тогда впервые в жизни дверь с ноги открывала. Не помню чем закончилось.

Сестра во время прощания в церкви или как там называется это место, поцеловала маму в лоб. Я только потрогала плечо. Худое, застывшее. Я не могла ее целовать, потому что я знала, ей бы это не понравилось. Но Алина как будто переступила через себя может быть впервые в жизни, не считая детских лет, поцеловала маму. Я не плакала. Мне как то было совершенно нечем плакать. Потому что я выбирала это чертово белое платье, которое она никогда бы не надела, и эти чертовы бумаги с запвхом супа. Я забирала ее вещи, сумку, украшения, бумажки, записки. Это как бы когда тебе снится сон и тебе говорят что это жизнь - ты не веришь и все понарошку. И не то чтобы я по ней скучала. Но ценность челлвеческой жизни была попрана, обесчеловечена, затоптана. Мною. Нами. Супом. Больницей. Белой одеждой с разрезом на спине. И в то же время, ею же. Ей было уже не интересно жить. И она видела, что никому особо не нужна. Потому что и ей был никто не нужен. Мы играли в игру мама-дочка. Я задержала воздух и сказала "мамик" в шутку. Я прыгнула через пропасть непримирения, обиды, злости, страха, всех тех штук, которые окутали мое детство, связанные с ней. И сказала - я хочу чтобы у меня была мама. И она поддержала игру, а быть можеь и в серьез. Тем не менее, получилось хорошо. Она даже приезжала к моему коню как то. Смотрела как он ходит испанским шагом. Была такая же колючая весна, она ушла в раздевалку, и просидела там всю тренировку, даже уснула. Но она интересовалась моей жизнью, мне было уже лет 21-22 наверное. Самое время. Но не об этом.

Что я чувствовала когда ее не стало? Ничего. Досаду и что то навзрыд Подступающее к горлу, а потом снова ничего. А сестра говорит, она рыдала, ревела, не помнила себя. Всем было больно. Каждый справлялся как мог. Ей уже было хорошо и это утешало. Так вот я к чему. После этого так же выключило. На год. Я выкинула старую себя и продолжила играть в жизнь. Смерть её собаки. Нашей собаки, нежной Фросеньки, которую я назвала в честь этого хренова коня, вылилась в такую истерику, что вот когда точно не помнишь себя от боли. Что это болит такое? Что там? Режешь кожу, кровит, ноет, сообщая тебе что тело - ценность, что его надо беречь иначе умрёшь. Что внутри то болит? На Фросю упала лестница с Анечкой, перешибло ей позвоночник на а секунду. Я была в поле на лошади. И только услышала грохот. Доработала лошадь, вернулась, и оуо мне говорят - сядь. Присядь. Говорят. Фрося умерла. Ладно мама - ей и жить то не хотелось. Но Фрося - я долгое время, долгие секунды думала, что это или злая шутка или просто кто то сошел с ума. А потом мне в руки дают тельце в пледе, я не вижу мордочки. И свисающий хвостик, с которого стекает водичка. Она обписалась, и хвостик еще мокрый. Я не смогла раскрыть плед. Взяли конюха, выкопали пювозле елки могидку, положили ее туда. А на ствол дерева надели её ошейник. Может он уже врос в ствол, я не знаю. Тогда я напилась. Коньяком, целой бутылкой. И ночью мне приснилось, будто в глухой стене есть кирпичный такой ход за обоями. И я царапала стену чтобы ее открыть. Как оказалось, наяву. И может быть смерть собаки была для меня тем, что я позволила себе чувствовать, а смерть мамы чем то запретным, не знаю. Но я рыдала еще полгода, по ночам и просто так. Пока не нашла Лилу в интернет - объявлении. А в придачу к Лилу заводчик отдал мне и Нолу. Заводчика звали Тема, он увлекался нумизматикой, таксами и машинами. Потом у Темы отказала почка, он лежал в больнице, я ездила его навещать и подарила какую то книгу о Руслане и Людмиле 1901 года. Для него это была ценная штука. Сейчас у него все хорошо, машины, торгует недвижимостью. Такс больше не разводит. И на этом кажется я перестала переключать в себе другого человека. Говорить, что это не моя была жизнь, что сейчас начнётся моя, а эту надо убрать. После смерти Фрост было мое последнее переулбчение. Моя посдедняя смерть. Или рождение. С тех пор я это я. Сейчас это я и мо жизнь. В ней есть таксы, Фрося, сестра и ее чудесатый сын Эми. И еще много людей вокруг. Скоро Эмину год и я не знаю что дарить. И скоро я поеду в те края электричек, пруда, ивы, ступенек и малины. И скоро я не буду поднимать пень своих прошлых жизней, потому что я сделала жто вчера, когда говорила с сестрой. Я сделала это сейчас. И мои жучки скоро станут бабочками. Еще какое то время будет сыро и неприятно. Но скоро вырастут цветы.

Спасибо что побыла со мной.
Subscribe

  • Про тягу сознания подчинятьс себе чёрные дыры и немного о человеческой эфемерности

    Это 25 февраля какого-то года. Лет через десять будет уже не важно, какого. Мне было 33. Я читала по нескольку месяцев Экзюпери, потом гуглила цитаты…

  • Про Москву

    Москва не засыпала, а словно болотистый Питер, уходила из серого и дождливого в серо-синий и дымчатый цвет. Я исколесила ее от севера на юг и много…

  • Удивляться

    На середине пути становится понятно, где и как сажать цветы, ведь путь закольцован. На середине пути хочется его украсить, появляется время на…

  • Я расскажу тебе

  • Это все сотрясение

    Спала до часу дня, потом увиделась с другом он починил мне ноут. Покаталась недалеко от центра, мимо театра Российской армии - какой же он красивый!…

  • Не прирасти

    Смотрю вокруг. Хочу ли я такой жизни? Оеа успокаивает. Никуда не нужно стремиться. Окружение говорит мне - стой, ты нужна нам здесь. И оно же…

  • Фрося

    Фрося умер. Сам, ночью. Не дождался утра, да и ждать особо не хотел. Как зыбка грань между жизнью и не жизнью. Безумно зыбка,

  • Я почти Капоте

    Пока Флойда душили, толпа людей снимала это на камеры и возмущалась. Это другое преступление. Но оно завуалировано. Никто о нем не говорит. Проблемы…

  • Про книги и тебя

    Пыталась в очередной раз читать Воннегута. В предисловии к Сиренам Титана он рассказывает о себе. Что он писал всегда для одного человека, для своей…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments